Женский абьюз: почему мужчины тоже становятся жертвами насилия

Женский абьюз — тема, которая до сих пор вызывает у общества почти физическую неловкость, потому что ломает слишком удобную картину мира, где роли давно распределены, моральные акценты расставлены заранее, а сама возможность мужской уязвимости в близких отношениях как будто все еще считается чем-то либо смешным, либо подозрительным, либо настолько редким, что о нем можно говорить вскользь и без особой серьезности. Между тем сама логика насилия в отношениях устроена не по законам общественного комфорта, а по законам контроля, подавления, психологического давления и систематического разрушения чужой автономии. Именно поэтому мужчина тоже может оказаться в позиции жертвы, и не только в каком-то карикатурном сюжете, где все должно быть очевидно даже случайному наблюдателю, а в очень узнаваемой и тяжелой динамике, где его унижают, контролируют, расшатывают, сексуально принуждают, шантажируют детьми, деньгами, репутацией, виной, жалостью и культурным запретом вообще называться пострадавшим. 

Одна из причин, по которой женский абьюз так долго оставался в тени, заключается в том, что общество очень плохо выдерживает мужчину в уязвимой роли. Мужчине разрешают страдать только в строго ограниченном формате: героически, молча, желательно без слез, без растерянности, без путаницы и уж точно без признания, что его можно систематически ломать в близких отношениях. Если он жалуется на женщину, которая унижает, контролирует, угрожает, манипулирует, вторгается, обесценивает или делает его жизнь постоянным полем напряжения, реакция среды часто оказывается предсказуемо унизительной. Ему либо не верят, либо предлагают немедленно «поставить ее на место», либо переводят все в шутку, либо подозревают, что он что-то недоговаривает и на самом деле сам агрессор. И вот здесь начинается одна из самых жестких форм вторичного насилия: мужчине приходится не только переживать сам абьюз, но и одновременно защищать право на саму формулировку того, что с ним происходит.

Поэтому мужская жертва женского абьюза очень часто не распознает происходящее сразу. Не потому, что она ничего не понимает, а потому, что у нее долго нет подходящего языка для описания собственного опыта. Мужчина может жить в отношениях, где его систематически обесценивают, высмеивают, провоцируют, доводят до срыва, а потом используют этот срыв как доказательство его «опасности» или «неадекватности». Он может оказаться в ситуации, где партнерша контролирует его через вину, угрозу потерять детей, ложные обвинения, финансовое давление, постоянные проверки, публичное унижение, сексуальный стыд или психологические качели из отвержения и внезапной нежности. Но внутри он нередко называет это не абьюзом, а чем угодно другим: тяжелым характером, токсичными отношениями, собственным провалом как мужчины, неспособностью справиться, неумением выстроить границы, личной слабостью, слишком бурной женщиной, сложной любовью. И чем дольше это длится, тем сильнее проблема перестает выглядеть как насилие и начинает выглядеть как его личная несостоятельность.

Очень важно понять, что женский абьюз не становится менее разрушительным только потому, что он реже укладывается в грубый стереотип физической силы. Насилие вообще не сводится к размеру мышц. Если человека день за днем убеждают, что он жалок, ничтожен, не нужен, плохой отец, плохой партнер, эмоционально тупой, сексуально несостоятельный или опасный для окружающих; если его реакции последовательно переворачивают так, что он сам начинает сомневаться в собственной памяти, мотивах и адекватности; если любой его протест подается как агрессия, а любая попытка защититься — как доказательство его вины, то психический эффект от этого не становится «меньше» только потому, что жертва — мужчина. В ряде обзоров Национального исследования США по партнерскому насилию и сексуальному насилию отдельно отмечается, что мужчины также сообщают о значимых последствиях насилия со стороны партнера, включая страх, тревогу за безопасность и симптомы посттравматического стресса, а среди пережитых форм насилия фигурируют не только физические эпизоды, но и  контроль и ограничение свободы.

При этом женский абьюз часто особенно трудно увидеть именно потому, что он умеет выглядеть социально приемлемо.** Общество вообще очень терпимо к тем формам женского насилия, которые можно перепутать с эмоциональностью, обидой, ревностью, «сложностью характера», драматичностью или просто бурным темпераментом**. Мужчину могут годами унижать под видом шутки, наказывать молчанием, держать в постоянном напряжении, требовать эмоциональной отчетности, лишать права на отказ, проверять телефон, вмешиваться в работу, разрушать отношения с друзьями, устраивать сцены ревности, манипулировать детьми или собственной беспомощностью — и все это нередко будет восприниматься окружающими не как система подавления, а как неприятная, но «обычная» женская сложность. В этом и состоит одна из самых опасных слепых зон: абьюз признается насилием только тогда, когда он визуально совпадает с привычным сценарием, а все остальное годами проходит под видом просто «тяжелых отношений».

Мужчина в такой системе часто оказывается в очень парадоксальной психологической ловушке. С одной стороны, ему больно, тесно, страшно, стыдно и все труднее выдерживать саму реальность отношений. С другой стороны, ему почти не на что опереться, потому that признание себя жертвой кажется ему еще более унизительным, чем продолжение разрушительной связи. Здесь включается жестокая внутренняя логика: если я не могу справиться, значит, со мной что-то не так; если меня можно запугать или психологически сломать, значит, я уже не соответствую тому, кем мужчина «должен» быть; если я расскажу, мне не поверят или будут смеяться; если я обращусь за помощью, мне предложат не поддержку, а стыд. Систематический обзор о барьерах обращения за помощью среди мужчин, переживших домашнее насилие, действительно показывает повторяющиеся препятствия: стыд, страх осуждения, недоверие к тому, что им поверят, и нехватку сервисов, которые изначально настроены видеть мужчину не только как потенциального агрессора, но и как возможную жертву. Исследования общественных представлений о male victims of domestic violence, то есть мужчинах — жертвах домашнего насилия, также показывают высокую стигму и трудности признания их опыта как реального и достойного поддержки.

Есть и еще одна  вещь, о которой важно говорить прямо. Признание женского абьюза не требует соревнования страданий и не требует делать вид, будто теперь нужно перевернуть всю картину насилия зеркально. Это вообще не тот разговор. Взрослая позиция здесь состоит в другом: отказаться от  схемы, где жертва и агрессор распознаются исключительно по полу, а не по структуре отношений. Если в паре есть систематическое унижение, запугивание, разрушение самооценки, наказание за границы, сексуальное давление, изоляция, манипуляции детьми, деньгами, жалостью, ложными обвинениями и постоянное подчинение жизни одного человека эмоциональной власти другого, то это и есть насилие, даже если социально кому-то удобнее назвать происходящее «женской истерикой», «сложным темпераментом» или «обычной драмой в отношениях».

Мужская жертва женского абьюза слишком плохо вписывается в привычные культурные сценарии, а значит, ее опыт требует большей честности от всех вокруг. От друзей, которые не должны смеяться. От специалистов, которые не должны автоматически подозревать, что перед ними только агрессор. От самого мужчины, которому приходится пройти через тяжелое внутреннее сопротивление, чтобы признать: то, что с ним происходит, не норма, не его позор и не странный частный случай, а реальная разрушительная динамика. И чем дольше общество будет делать вид, что эта тема второстепенна или неудобна, тем дольше мужчины будут жить в отношениях, где им уже давно плохо, но у них все еще нет достаточного количества слов, чтобы назвать собственную боль не слабостью, а насилием.

Женский абьюз существует не потому, что нужно кому-то что-то доказать в бесконечном споре о гендере, а потому, что насилие в отношениях вообще не обязано совпадать с удобной картинкой. Мужчины тоже становятся жертвами тогда, когда рядом с ними оказываются люди, для которых близость — это не союз, а пространство власти, контроля и разрушения чужой автономии.